Орфей

Вещь, с которой научился общаться, превращается в помощника. Однако музыкальный инструмент – больше чем вещь и достоин целого воспоминания. Прошло почти двадцать лет. Я до сих пор помню все царапины первой моей гитары. Человечка с лирой, изображенного на грифе. Особенный запах дерева. По утрам удивляюсь, что ее, темно-желтой нет рядом.… Думаю, почему другие гитары на протяжении времени не становятся моими? Может, как следует, не сливаются наши голоса? А, вдруг все гораздо проще: тебе семнадцать и на столе бутылка Токайского, девочки смеются вокруг! А вот и гитара в руках. Грустные и веселые песни. Ты хочешь, чтобы девочка напротив, стала такой же твоей как эта гитара….
В ту весну у нас родилась традиция – расстилать на домашнем ковре карту области и, завязав глаза, наугад определять место будущего похода. Леня Горюнов – чистюля-отличник и вместе с тем начинающий выпивать весельчак, ткнул пальцем в разноцветное полотно и попал на озеро Гнилое в Шатурском районе… Проткнуто – сделано! Через пару дней мы выступаем вперед. Свободные и счастливые львята. Нас пятеро, включая мою одноклассницу Наташку Кирсанову, в которую каждый чуть-чуть влюблен.
Есть что-то пророческое в поведении музыкальных инструментов. Бывает, залетит в окно поток воздуха, и ты слышишь, как он преображается внутри гитары в голос странной птицы. Или по-особому скрипнет деревянный хрящик внутри рояля. Удивишься, застынешь на мгновенье, позабудешь этот звук. А потом, когда спустя день случится необычное, вспомнишь поведение инструмента и смутно догадаешься о чем-то таинственном и непостижимом.… Тут к месту одна театральная таганская история, касающаяся начала семидесятых годов. На репетициях Высоцкий-Гамлет выходил на сцену с гитарой и пел стихи Пастернака. Как вариант перехода к самой пьесе, режиссер предложил ему эту самую гитару после песни с размаху об пол… Мол, вся мятежность принца в преамбуле обнаружится. Ну, и попробовали…. Звук был такой, что словами не опишешь. Непредупрежденный об этом композитор спектакля Юрий Буцко, оказавшийся в зале побледнел весь, встал и сказал, что это убийство, настоящее убийство гитары! И если режиссер утвердит этот прием, он уйдет из театра прямо сейчас. К счастью, режиссер услышал композитора – от этого хода отказались. Однако, я отвлекся и спешу вернуться к событиям, происходившим, в уже ехавших с ярмарки восьмидесятых…
Мы еще до «железки» не добрались, а Ленька Горюнов, пройдоха, будучи абсолютно трезвым, споткнулся нелепо и, держа мою гитару впереди себя, вывалился из автобуса на асфальт. Гитара глухо застонала и треснула, да так что струны онемели, и дека заболталась на одной смолистой перемычке. Я хотел оставить гитару прямо здесь, у метро, потому что переживал и не умел видеть ее страданья. Потом решил взять с собой в Шатурский лес, куда мы добрались спустя три часа. Там, в торфяном раю, разделенном строгие квадраты противопожарными рвами, комаров было столько, что мы сразу выпили двухдневный запас спиртного. Стаи кровососов, облепив наши лица, делали их как будто бородатыми. Рано утром решили менять место стоянки. Ушли вглубь леса, ближе к глухому поселку. На одном пригорке я заметил высокую стройную сосну. Вскарабкался с гитарой почти на верхушку, и там ровно подвесил свою «кормилицу». Уходя, оглянулся. Запомнил, как она полумертвая блеснула вслед, отражая восходящее солнце.
Встали возле звенящего на все лады ручейка. Порадовались. Поставили палатки. Мы с Мишкой Зуевым взяли с собой Наташку и отправились через два поля на полустанок, чтобы доехать до ближнего городка и час-другой побродить там, а Андрей Кузин с Ленькой остались охранять лагерь.
Озверевшая сивушная трехдневная сельская свадьба – особое явленье. И цвет у этого явленья – черный. Когда мы вернулись из Шатуры – места не узнали. Растоптанные сваленные палатки. Расбросанные остатки одежды. Следы крови. Тишина. Стремительно темнеет. От станции по полю к нам приближаются две фигуры. Наши. Ленька и Андрей, принявший на себя атаку местных, искавших денег, выпивку. Они в медпункте были. Там Андрюхе наложили швы. Лицо распухло. Глаза затекли.
— С топорами шли! Орали – убьем чужаков. Увидели Наташкин рюкзак – ухмыльнулись, стали ее искать, мол, московская баба – цена вашего отдыха у нашего ручейка… Ленька тщетно старается успокоиться. Мы зажгли костер. Сели спина к спине. Вдруг свист по кустам, и тени опрокинулись. Человек двадцать выходят и к топорам. Окружили нас. Молчат дурно. Надо первыми идти на разговор. А о чем с ними говорить? «Курить есть?» Вроде получилось. А напряжение растет. Условие у местных одно – «Заберете заявление из милиции – отпустим вас живыми». Оказывается, Ленька не терял даром времени, пока Андрею первую помощь оказывали. Впрочем, как оказалось потом, он искусно блефовал – не было никакой «заявы». Но сейчас нам переговоры на руку – надо время потянуть и с мыслями собраться. До утра продержались. Деревенская «шобла», оставив часовых, удалилась в магазин за водкой. Тут мы контрштурм предприняли. Собрали, что могли. Закемаривших сторожей связали и на перрон рванули. Там повезло с проходящей электричкой. Очнулись в утренней Москве. Вечером во дворе собрались – анализ похода сделать. Больше всех смеялся «раненный» Кузя, Андрей Кузин.
Ночью мне приснилась моя гитара. Она дымилась на закатном солнце, подвешенная на сосне. Ветер перебирал струны, и они выпевали: «Забери!» Я проснулся, сжался и стал ждать утра. Первым поездом метро поехал на вокзал. Взял билет до Шатуры.
Осторожно соскользнул на станции, всматриваясь в череду компаний, шумящих на привокзальной площади. Безошибочно и быстро шел по лесу навстречу высокой сосне.… В сумерках внес гитару в свой дом. Утром купил надежный клей, снял струны, промазал разбитое. Через три дня гитара выздоровела, зазвенела новым серебром, да как зазвенела! Друзья удивлялись и радовались. Сколько песен потом сочинилось на моей путешественнице.
Она пропала, когда я служил в армии. Где-то на задворках водительских гаражей. Бесконечные наряды и командировки, казалось, на время отвлекли меня от романтики, а когда оно, это время прошло – юность помахала рукой, а заодно исчезла с карты страна, в которой мы родились. Гитара просто не имела права возвращаться в опустевшие руки.