Дельфийская муха

В театральных школах нам объясняли – театр родился греческой весной. Молодые люди на улицах пили вино, накрывались козлиными шкурами и потешали друг друга. Наверное, весной в Дельфах еще терпимо,- думал я,- а вот в июле такая жара, что и самих греков не выманишь калачом под открытое небо. Все сидят под навесами, глотают оливки и ждут вечера. А мы репетируем: громко кричим, бегаем в гипсовых масках по развалинам древнегреческого театра и с тоской глядим на синюю полоску моря вдали.
В Грецию я прилетел на сутки позже всей группы, настояв на задержке в Москве по личным делам и поссорившись из-за этого с женой главного режиссера. В самолете после стаканчика виски наш композитор признался, что ненавидит «совка»-Высоцкого, а с театром сотрудничает исключительно из-за уважения к возрасту его основателя. Новый Афинский аэропорт радовал гулкостью и комфортом. Жизнерадостный Димитрус, понимающе подмигнул и усадил нас в свой длинный старенький форд. Автомобиль оказался проворным: на крутых горных поворотах дорожные знаки настырно требовали скидывать скорость до 40-ка, но довольный водитель, споря с ними, лишь прибавлял газ. От страха я задремал. В Дельфах мы вылезли из салона мокрые. По древнегречески пылал полдень. Нас никто не встречал. Это было первой и, далеко не последней странностью той поездки.
В тесном, полутемном холле гостиницы, расположенной на крутом горном склоне, я с трудом объяснился с неприветливым администратором и узнал где мой номер. Поднявшись на нужный этаж и открыв дверь, задевшую батарею пустых винных бутылок, я обнаружил на одной из кроватей своего партнера-товарища Игоря Сатина. Он бросил на меня пустой и виноватый взгляд и, поздоровавшись не своим голосом, выдал тираду, после которой мы полчаса сидели молча друг против друга.
Я испытывал что-то сравнимое с шоком. За сутки пребывания коллектива в Греции произошло немыслимое. Все началось в аэропорту Афин, том самом, где нас сегодня встречал Димитрус. До чертиков напившись в самолете, мой коллега Сатин попался на глаза супруги Юрия Петровича — Каталины. Та, выругавшись на него отборным матом, не сдержалась и хлестанула пьяного актера ладонью по лицу (какая муха ее укусила?). Сатин не обиделся, но почему-то сделал вид, что комически отбивается от нападок. Впрочем, при этом он напомнил Каталине, что «Таганка» не крепостной театр, чтобы вот так срывать здесь свою злобу. Находившийся по близости Любимов комизма не оценил и, решив, что нетрезвый юнец замахивается на его жену, ринулся ее защищать. Приняв все за игру, Сатин стал понарошку убегать от Юрия Петровича, специально широко размахивая руками. (Пьяное сознание зачем-то подсказывало ему, что этот прием выручит ситуацию). В ту же секунду он и, наскочивший Любимов упали на мраморный пол нового аэропорта. И тогда в дело вмешался еще один артист, который принялся душить Сатина, чтобы спасти режиссера. Хрипя и теряя сознание, Сатин из последних сил задергал руками, чтобы освободится от пут и несколько раз задел не только своего душителя, но и художественного руководителя театра.
— Короче, полные кранты.… У Любимова синяк под глазом. Вечером репетиция. Я не знаю что делать.- Игорь закончил печальный монолог и болезненно покосился на батарею пустых бутылок.
В назначенный срок, когда спадающая жара позволяла начать работу, мы с товарищем поднялись от гостиницы в гору, где уже собирались наши коллеги. Все они были неестественно притихшими. Через некоторое время появился нахохлившийся режиссер в черных очках, за ним следовала супруга с тюбиком мази в руке. Со мной никто не поздоровался. «Они в полной уверенности, что это ты в самолете напоил Сатина. Правда-правда, вас же давно никто не отделяет друг от друга!»-, шепнула мне отчего-то довольная артистка Манухова.
— Прекратите разговоры. Если кто-то думает, что Дельфы – место для развлечения, он ошибается. Театр будет безжалостно прощаться со всеми, нарушившими режим на сцене и за ее пределами. Впрочем, к этому вопросу мы вернемся в Москве, и он коснется каждого, запомните – каждого из вас. Начали! – в голосе Любимова звенели металлические ноты.
Напялив маску философа Протагора с огромным трагически искаженным ртом и начав пронзительный монолог о Сократе, я совершенно не подозревал, какую опасность таит в себе открытая площадка легендарных дельфийских развалин. В тот самый момент, когда Юрий Петрович готовился остановить монолог для очередного замечания, в мой вдвойне открытый рот с глухим рокотом грузового самолета влетела огромная дельфийская муха. Возникла немхатовская пауза. Черная бестия жужжала у меня в пищеводе и отчаянно пробиралась куда-то еще глубже. Я передернулся как пифия, подпрыгнул и уже вбегал в небольшое помещение, находившееся поблизости от сцены, в поисках крана с водой. Товарищи замерли от удивления. Любимов негодовал. В туалетную комнату, где я пил воду, стараясь умертвить злополучное насекомое, доносились обрывки фраз:
« Мне надоела эта богадельня…артель пьяниц.…сколько я возился с вашим товарищем Высоцким…греки уже обалдели от выходок…куда делся Маленко?…» Солнце с микрофонным шипением закатывалось за гору. Наступала черная дельфийская ночь. Искренне стараясь меня выручить Игорь Сатин выдвинулся на центр подиума, вошел в пятно света и, зачем-то воздев руки к небу, произнес: «Юрий Петрович! Владу муха в рот залетела! Огромная!». Игорю не стоило ничего говорить…
— Вы пьяны, Сатин! И прекратите нести чушь, выгораживая собутыльника!- Любимов переходил на зловещий шепот.
Муха умерла. Репетицию отменили. Утром моего партнера отправили в Москву.